Подобрать удобный для чтения размер шрифта:

«Прощай же, книга! Для видений
отсрочки смертной тоже нет.
С колен поднимется Евгений,
но удаляется поэт.
И все же слух не может сразу
расстаться с музыкой, рассказу
дать замереть… судьба сама
еще звенит и для ума
внимательного нет границы
там, где поставил точку я:
продленный призрак бытия
синеет за чертой страницы,
как завтрашние облака, и не кончается строка.»
В.Набоков

ПРОЛОГ

Огромное солнце, наливаясь рубином, медленно скользило к елкам. Они темнели, редели, расступались, пронизанные прощальными, ласковыми лучами. Со всех сторон — из глубины цветущих каштановых крон, из зарослей темнолистых кустов, усыпанных дикими розами, из ароматной белизны черемухи подкрадывались сиреневые сумерки, а вместе с ними начиналась затейливая перекличка птичьих голосов. На лужайке среди окутанных розовой кипенью яблонь стоял увитый виноградом дом. В его распахнутых венецианских окнах ослепительно сияло изломанное солнце, над островерхой черепичной крышей поднимался дымок — в Вечном приюте все проистекало так, как было обещано. Ничего лучшего Мастер и Маргарита, глядя в мутное от подтеков дождя и грязи окошко их арбатского убежища, вообразить не могли.

Здесь никогда не бывало ни холода, ни изнурительного зноя, ни беспокойства, ни скуки. Бороться с пылью, грязью, гнилостью, разрушением, мыть посуду, пропалывать сорняки, поливать цветы, заботиться о пропитании, одежде и вещах не было никакой нужды. Время отсутствовало, а следовательно — ничего и никогда не приходило в негодность, не теряло устойчивого равновесия порядка. Ровно тогда, когда нужно, массивный овальный стол покрывала сервировка чеканного серебра, а в случае гостей из чистого золота. В канделябрах вспыхивали свечи, затевая в хрустале радужную игру. Еда и питье были отменны, но лишь те, что когда-либо пробовали или воображали хозяева — из запасов их собственной памяти и приятных мечтаний.
Дожди и грозы приходили в Вечный приют только тогда, когда их ждали и продолжались столько, чтобы не повергнуть в тоску и уныние. Осень и зима пролетали в несколько дней, дав возможность похрустеть пышным сугробом, вобрать ноздрями запах осенней земли, пошептаться у огня, слушая завывания вьюги в трубе, сладко повздыхать. Один, два, три вечера — и довольно. Мастер и Маргарита предпочитали весну, лето. И опять весну. Сирень, розы, ландыши, стремительные летние ливни, светлые прозрачные ночи, теплые, расплавленные солнцем дни, тихие вечера — все то, что сопутствовало их земному счастью.
Что вспоминали они, держась за руки и заглядывая друг другу в глаза? — Многое, очень многое. Но вовсе не так, как делали это прежде. Ушли горечь, обида, отчаяние. Ушли горячие мечты, мучительные сомнения, дрожь риска, хмельная отрава дерзания. Их место заняло тихое понимание простейших истин:
Каждый, рожденный на Земле, проходит свой тернистый, полный ошибок путь, чтобы в конце его осознать: быть Богом — трудно. Сатаной невыносимо. Тяжко малому, немощному, сирому и еще горше тому, кто родился с душой Мастера.
Боль разочарования настигает дерзнувшего. Бросившемуся в водоворот суетных желаний не стоит ожидать поощрения. Здесь ловушка, хитрая ловушка, смертный. Оставь знамена с пышными воззваниями и возлюби себя. А потом уже и не менее того — ближнего. Самого ближнего. Не помышляй о переустройстве мира, не стремись к недостижимому совершенству. Постигни радость простого бытия, мудрость исправленной ошибки. Действуй, не устремляя взор к горизонту, а сосредоточив его на кончики протянутой руки. Это твое пространство, твоя личная, Богом данная ответственность. Усвоив это, ты станешь покойным и сильным, не ведая ни поражений, ни обид, ни гордыни, ни зависти.
Так говорили они, взирая на земные дела с высоты Вечного приюта, даровавшего Покой.
Познавшему Покой смешны уловки земного разума, а земному разуму не дано постичь мудрость покоя. Память тех, кто получил Покой, исколотую острыми иглами память, залечил бальзам отрешенности, хитрейшие рецепты застывшего времени. Мастер и его возлюбленная знали все, имели все и ничего больше не хотели…
Вообразите: каждый вечер, когда Мастер и Маргарита выходили проводить заходящее солнце, песчаную дорожку, ведущую от дома в сад, осыпало конфетти вишневых лепестков. Среди пронизанных розовыми лучами деревьев кружила легкая белая метель. А утром к траве, играющей алмазами росы, склонялись тонкие гибкие ветви, вновь покрытые едва распускающимися бутонами. Тлена нет. Нет боли, старости, уродства, смерти. Это ЕГО дар.
Седина осталась в волосах Мастера, но сумрачные глаза покинул страх, мучивший, ломавший черты. Как же прекрасен, как светел он был такими вот вечерами — мудрый, бесстрашный Мастер… Кудри Маргариты, над которыми прежде с горячими щипцами колдовал парикмахер, никогда не развивались. Ее легкое, летучее, как утренний туман, одеяние не теряло свежести, а черная шапочка мастера выглядела так, словно только что явилась из старательно сделавших ее рук. Золотом горела на смоляном атласе вышитая Маргаритой буква «М».
Утром, в спальне со скошенным потолком, помещавшейся под самой крышей, на постели лежали цветные лучи от пестрых стекол в верхнем круглом оконце. Сквозь дрему Маргарита чувствовала этот радужный свет, медовые ароматы сада, плечо мастера под своей щекой. И всякий раз заново, всякий раз как впервые — ныряла в волну тихого, убаюкивающего счастья.
Потом они завтракали на балконе и, хотя могли увидеть на своем плетеном столике все, что угодно, «заказать» французские сыры, паштеты, венские пирожные, китайский чай или бразильский кофе, с наслаждением грызли ломтики поджаренного ржаного хлеба, присыпанного крупной солью. Частенько лакомство украшали кусочки «Советского» сыра. А кофе был с цикорием, из шершавой картонной коробки. Нет, они не шиковали тем давним московским летом. Они не изменили своему вкусу и здесь, хотя там, в подвале, особенно в дождливые дни, частенько воображали, как прибудут в Париж или Рим. Заморенные прогулкой и музейными впечатлениями, усядутся на тенистой террасе знаменитейшего своими кулинарными изысками ресторана и, глотая слюнки, развернут увесистое меню. А итальянский дворник, напевая «Санта Лючию», будет поливать из шланга разогретый за день древний булыжник. И будет с шипением бить о мостовую вода, совсем как за окном подвала…
…После завтрака на балконе Мастер удалялся в свой кабинет. Вот уж чудесное место, эта огромная, а иногда и тесноватая комната! Пространство, как и время — ручные зверьки, подлежащие дрессировке. Мастер научился превращать свое рабочее место в мастерскую средневекового Фауста, полную реторт, змеевиков, тиглей. Тогда он занимал себя задачей выращивания гомункулусов или поиском философского камня. Он мог увлечься астрологией, приникая к прячущемуся на чердаке телескопу. Мог писать гусиным пером при свечах. Стихи, прозу, сопровождая текст затейливыми виньетками на полях.
«…В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца ниссана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат…»
Сочинялось упоительно быстро. А потом вновь забывалось.
Маргарита часами стояла у мольберта, садилась за фортепиано или ткала ковер, натянутый на толстую дубовую раму. Нижняя часть пейзажа уже появилась на основе — это был город с пряничными башнями, золочеными куполами, с изогнутой блестящей лентой реки. Город, увиденный с холма теми, кто на закате прощался с ним. Марго не завершала ковер, распуская узор, возникавший над крышами — то ли зарево, то ли клубы дыма, то ли торжественный, как звуки органа, закат. Она не знала. И всякий раз испытывала смутное беспокойство, всматриваясь в вечерний город.
Полагаете, что кто-то из обитателей Приюта умел взгрустнуть о прошлом, посетовать на неудачи, улыбнуться доходящим сюда лучам той странной, изуверской славы, которую называли посмертной? — Ничуть. В прошлом, настоящем и будущем они чувствовали себя как рыба в воде, поскольку знали, что все едино. А муки оскорбленной гордыни, восторги удовлетворенного тщеславия представлялись как нечто забавное, крайне причудливое и совершенно далекое.
Вечерами, когда старый слуга разносил по комнатам подсвечники, загоняя в углы бархатные тени, когда пахло черемухой из распахнутых окон, когда гудела метель или шумел, стекая по островерхой крыше дождь — такой желанный для скрытых в тепле и уюте, в Доме появлялись гости. К хозяевам приходили те, кого они любили, кто был приятен им и не мог встревожить. У гостей были благостные, освещенные мудростью лица, воспоминания о превратностях земных скитаний звучали не страшнее няниной сказки, а затеваемые концерты никогда не надоедали — разве могут наскучить Шекспир или Вивальди?
Бокалы приятно отягощали руку, терпкое вино имело привкус далеких безумств, невинных, как детские сны. Люди за овальным столом говорили о том, как сладко и мучительно бремя дара, как уступчива порой совесть и как непосильна подчас несгибаемость. Но говорили легко, словно о прочитанной давным-давно книге, не печалясь и не смущая душу сомнениями.
Пропуск в Приют обитателям Тьмы не выдавался. А те, кто получил статус Путника, кто, под грузом земных страданий оступился, сдался, не выстоял, имели вид уставших странников. Вечных, вечных странников.
У Владимира Владимировича, хоть и скрученного смирительной рубашкой Тьмы, хоть и убаюканного коротким покоем Приюта, были опасные, отчаянные глаза. С глазами ничего не поделаешь, пусть даже говорит Путник лишь то, что ощущает сейчас здесь — на островке чужого блаженства. Марго жалела Владимира, хотя и не пыталась приложить свой носовой платок к его кровоточащей ране. Он выстрелил себе в сердце и попал. Он не знал, что самоубийство не исправляет ошибок, а рукописи не горят. Их даже нельзя переписать. Стыд и боль мучили его на Земле, и даже в Приюте кровоточила вечная рана — знак капитуляции. В своих коротких побегах на Землю поэт торопился исправить написанное. Он упоенно правил свои стихи кровью, а иное — сжигал. Но на листах не оставалось пометок, а в сожженных книгах торжествовало злое бессмертие — ушедший не властен над прошлым.
В гостиной Мастера и Маргариты он всегда сидел в высоком готическом кресле, с удовольствием говорил о Париже, перемежая рассказы женскими именами. Здесь они не мучили его, как не мучили Марго неувядающие цветы. А стихи Владимира, вычеканенные густым низким голосом, звучали в прошедшем времени:
«Я хотел быть понят родной страной. Но а если не был — так что ж: по стране родной я прошел стороной, как проходит косой дождь…»
Метались по шелковым обоям тени, звенел хрусталь, звучали речи, вдохновленные мудростью понимания… Вы завидуете им? Не стоит.
Боги, о боги! Что за тоска в Вечном приюте! Как навязчив несокрушимый покой, не выдыхающийся аромат духов, как возмутительны не роняющие лепестков розы — все, что лишилось пряной горечи страсти, боли ошибок, тернового венца смертности.
Мал человек, слаб, но велик в страдании своем. И в сострадании. Даже громады египетских пирамид — источенные тысячелетиями камни — трогают его сердце жалостью. Потому что смертны и столь малы в безбрежной реке времени, как и хрупкая стрекоза, раскачивающаяся на стрелке осоки, как ватага крикливых юнцов, пронесшихся вдоль озера на позвякивающих велосипедах. Как все спутники человечества в поезде бытия — кровные братья и сестры перед лицом Вечности.
От первого вздоха до последнего мчится человек в неведомое, торопясь оставить после себя нечто важное- кому-то помочь, кого-то убрать, что-то доказать, внести свою лепту, осуществить… — успеть. Успеть… Он с равным самозабвением открывает звезды, изобретает порох, печет пироги, пишет доносы, сочиняет пакты о мировом порядке, рубит врага, капусту, шагает, хрустя яблоком, сквозь спелое ржаное поле, меняет пеленки, молится, проклинает, придумывает лекарства, яды, спит, ест, считает монеты, проигрывает состояние, убивает время, спасает жизнь … Все его деяния способы противостоять тлену, забыть о неотвратимом конце.
И вот — смерти нет. Нет движения — лишь замкнутое в кольцо сонное течение бесконечного бытия. И дано совершенство Покоя — готовенькое, сытое, полное, не нуждающееся в вашем участии. Можете отдыхать, люди!
Боги! Вы смеетесь над нами, боги?
… На подушке — цветные лучи от пестрых стекол в высоком окошке. Ветер качает душистые ветки яблонь, под щекой — плечо Мастера.
«Это то, что я желала. Самое лучшее, что способна вообразить, говорила себе Маргарита. — Да, да, лучшее!» Давно не плакавшая, забывшая, что такое слезы, она удивилась набухающей в глазах влаге. И сжимающей грудь тоске.
«Когда-то я был безумно несчастлив. Безумно… — спокойно думал Мастер. — Тяжко бремя земных испытаний. Благостен путь сквозь прохладу вечных лугов Приюта. Вот истина, истина… Истина». Он ощутил, как теплеет его плечо. Что это? Тонкая, острая игла проникла в грудь, целясь в сердце. И пронзила его — Мастер сел, сраженный печалью. Горячи и солоны слезы любимой.
— Я с тобой! — он крепко прижал, покрывая торопливыми поцелуями ее вечно юное тело и покачивая, словно дитя, повторял: — Я здесь, здесь, Марго…
— Мы вместе. Навсегда, — заклинала она, тихо всхлипывая, ощущая уже его боль, его тревогу. — Мы дома, любимый! — И замолчала испуганно, стирая ладонью не унимающиеся слезы.
Размеренно тикали ненужные здесь часы, в кронах каштанов перекликались щеглы. Мастер ощущал, как зреет под ребрами, рядом с давно утихшим сердцем, забытая томительная тревога.
— У нас был другой дом. Ты плачешь о нем, — деревянно выговорил он, когда тяжесть в груди стала невыносимой, оживляя боль памяти. — У нас была другая жизнь.
— Нет! — Маргарита вырвалась, тряхнула головой, откидывая со лба спутавшиеся пряди и заглядывая в его глаза. — Подвал сгорел. Давно сгорел. Все ушло, ушло! И страх и обида и терзания потерь — все позади!
— Но не это: оконце у потолка и твоя туфелька с замшевым бантом, стучавшая в стекло… Как замирало мое сердце! Я ждал, умирая от счастья… Твои шаги на лесенке… Я зажмуривался, переставал дышать… Господи, как колотилось мое сердце… Маргарита!
— Твои рукописи, Понтий Пилат, Иешуа… Твои мечты, Мастер…
Они долго смотрели друг другу в глаза, узнавая тех, давних. А потом схватились за руки, как люди, вступившие в заговор. Двое во всем мире. Они больше не могли усыплять память, подчиняясь закону Покоя. Заговорили наперебой, вытаскивая из распахнувшейся сокровищницы воспоминаний все новые и новые драгоценности.
— Раковина с водой в прихожей и примус… Я жарила хлеб, резала сыр, заваривала кофе… Как безрассудны, как счастливы мы были…
— Ты обнимала меня на скрипучем диване. Реденький плед скрывал нас от мира. Два теплых тела, прильнувших друг к другу, как щенки в лукошке…
— Когда я уходила — каждый вечер, — это было так, словно я умираю. Я жила лишь для того, что бы снова помчаться в наше убежище. О, Боже, как взрывалась во мне радость, когда я видела твое лицо!
— Твое лицо!.. Марго, твое единственное лицо… Всякий раз вспыхивало, всякий раз удивляло заново своей непомерностью счастье: ТЫ и Я! Помню, я все помню!.. — Мастер резко отстранился, отпустил ее руки, замотал головой. — С нами что-то случилось здесь, правда? Не вдруг, не сейчас постепенно. Ты ткала ковер. А я не задавал вопросов… Тут не бывает полнолуния. Но сегодня во сне под бледным диском луны я видел город! Тот самый. Я узнал его. И слезы… Знаешь, такие горячие слезы хлынули разом… А потом кольнуло вот здесь, в груди… Ты понимаешь меня?! Ты согласна? Сжав ее плечи, он вопросительно заглянул в темные глаза, пугаясь от того, что увидит там. В глазах Маргариты сиял восторг.
— Да… — С облегчением выдохнула она. Прижалась к груди Мастера, втиснула лицо в теплую выемку между плечом и шеей. Прошептала нежно и твердо. — Да.
Он сидел в кресле, едва выделяясь из затаившейся в углу тени. Острый подбородок с клинышком смоляной бородки уперся в грудь, зеленый, фосфором мерцающий глаз в упор смотрел на стоящих перед ним. Другой был пуст.
Старый слуга затворял окна, усмиряя паруса взвившихся штор. На дом надвигалась гроза. Лиловая туча выползала из-за елок, захватив полнеба и почти касаясь их верхушек желтым опасным брюхом. В гостиной сгущался мрак.
— Вы звали меня, и я тут, — пророкотал облаченный в черное гость. На бархатном камзоле и панталонах не обнаруживалось ни единого изъяна. Безупречен был заломленный набок берет с петушиным пером и высокие сапоги со звездчатыми шпорами.
Сжав пальцы возлюбленной, Мастер твердо посмотрел в узкое лицо визитера:
— Тот, кто выше всех, одарил нас покоем. Щедрый дар… — начал он.
— Мы вознаграждены за страдания… Нас… Нас настигло счастье… лепетала Марго, чувствуя, что фальшивит.
— Настигло?! Настигает убийца. Или вот он. — Черный гость кивнул — за его креслом поблескивал стальными доспехами демон-убийца Азазелло. Прежде, чем позволить вам сделать необдуманное, я бы сказал, скоропалительное заявление, должен указать на ошибку, — Воланд поднял глаза, вспыхнувшие опасными искрами. — Вы заявили, что награждены Вечным приютом «тем, кто выше всех». Нонсенс, плод примитивного мировоззрения. Тьма не находится в подчинении Света. Это равноправные начала Вселенной, а следовательно, не стоит делать реверансы в сторону главнейшего.
— Прошу прощения. Привычка ставить добро над злом неискоренима. Даже у обитателей Приюта, — Мастер не опускал взгляд. — Мы знаем, что попали сюда по обоюдной договоренности сторон.
— Это точнее. Хотя… вы понимаете, что в качестве ориентации в законах мироздания имеете лишь достаточно тривиальную для православия модель. С отступлениями в пределах личной фантазии и представлений, Воланд взметнул отливающий сумраком ночи плащ. — Мой облик, признайтесь, театрален и несколько пыльноват. Дань милой, наивной традиции.
— Благодарю за понимание, мессир, за плащ и берет,- Мастер примирительно кивнул. — Оставим все, как есть. И ваш бархатный камзол, и мефистофельские усики, и мое невежество… А также то, что два верховных, противостоящих друг другу ведомства совместными усилиями определили нашу участь и прислали сюда.
— Вот это уже ближе к делу. Причем… — Воланд назидательно поднял бледный палец, на котором сверкнул лиловый глазок перстня. — Причем, заметьте: тот, кто заведует Светом, предполагал, что делает вам бесценный подарок. А другой, повелевающий Тьмой, — сильно в этом сомневался… Чем, позвольте поинтересоваться, вам не устроил Покой?
— Всякое начало во Вселенной имеет свою противоположность. Свету противостоит тьма, добру — зло, гармонии — хаос, жизни — смерть. Отсюда постоянное движение! А покой… Покой равен нулю. — Бросив вызов, Мастер смотрел твердо.
— У нас затевается весьма увлекательная беседа, — Воланд с усмешкой откинулся на спинку готического кресла и кивнул почтительно застывшему слуге. — Ужин, милейший, на шесть персон. Все, как обычно.
На большом овальном столе в блюде литого золота появилось нарезанное кусками сырое мясо, подобно стражам застыли возле него бутылки темного, запыленного стекла. У каждого из шести приборов искрились хрустальные бокалы и лежала острая длинная пика, похожая на миниатюрную шпагу.
— Прошу, — Воланд поднялся, стулья вокруг стола отодвинулись, приглашая на трапезу.
Места тотчас заняли те, кто был в комнате и кто появился незаметно: рыцарь в лиловом камзоле с бледным, никогда не улыбающимся лицом, демон в серебряных доспехах и худенький юноша — то ли паж, то ли молодой герцога с портрета Гойи.
— Представлять мою свиту не надо. Это ваши давние знакомые. Я позвал их, как только понял, что визит обещает быть интересным.- Мессир окинул взглядом сервированный стол. — М-да… должен заметить, дорогие мои… Ваши кулинарные запросы лишены изысков. Я просматривал смету содержания постояльцев Приюта. Огромная экономия в бюджете за счет дешевого кофе, вы полагаете? Но фабрики «Путь к коммунизму», выпускавшей кофе с цикорием «Здоровье» ценою в 28 копеек давно не существует. Воссоздать этот сорт было не менее сложно, чем краски, которыми писали мастера Возрождения. Но мы старались, выполняли условия договора — вы имели все, что могли пожелать. Желали, увы, бесхитростно, как постояльцы провинциального пансиона. Сегодня я слегка оживлю ваше меню. — Воланд движением век указал на слугу, водрузившего в центр стола нечто большое, горячее, шипящее.
— Что это? — Маргарита отшатнулась от металлического котелка на низких ножках. Под медным днищем, вспыхивая синими язычками, тлели угли, внутри кипело масло, распространяя аромат корицы и перца.
— Милая! Милая Маргарита Николаевна, а ведь ваш гость, господин Маяковский, проживавший в Париже и разных других интересных городах, которые вы так и не успели посетить, знает. И ел, с удовольствием ел. Запомните название: фондю. Делаем вот так… — он потянулся своей шпажкой к блюду с нарезанным на мелкие кусочки мясом. — Нанизываем кусочек, опускаем в кипящее масло, ждем, пока он примет необходимую вам консистенцию и отправляем в рот.
Воланд с наслаждение проглотил извлеченный из кипящего масла кусок и взялся за вино.
— Бутыль я узнал… Коварный напиток, — встрепенулся мастер. — Но ведь мы уже отравлены?
— Вы слишком подозрительны для интеллигента, отсидевшего десятилетие в Вечном Приюте. Расслабьтесь, уважаемый. Сегодня юбилей. Никто никого не травит. Компания старых друзей собралась за скромной трапезой, чтобы вспомнить былое… — Подняв заигравший рубином бокал, Воланд сквозь него посмотрел на влюбленных и покачал головой. — Понимаю, понимаю… Десять лет — не шутка, если они протекли сквозь пальцы. За них, господа. За трудный покой!
— Гроза отменяется, мессир? — поинтересовался Бегемот.
— Не станем торопить события, мальчик. Туча подождет. Мне нужна тишина — я готов выслушать Мастера. — Воланд поднял на сидящего визави человека свой пустой глаз. — Так вы, как я понял, намерены отказаться от полученного с высочайшего соизволения дара? От возможности время от времени потолковать вот так, за дружеским столом с нами? Жаль… Мы полагали, что симпатичны вам. — Воланд оглядел свою свиту, принявшую прежнее обличье. За столом сидели грязнуля Коровьев в треснувшем пенсне, рыжий, бельмом сверкнувший Азазелло и черный кот средней пушистости, ловко поджаривающий в кипящем масле ароматный кусок телятины. — Обаятельные, по-моему, ребята.
— Да, да! О, да! — Маргарита сжала ладони. — Клянусь! Вы были так добры к нам… Я знаю, что возмездие и жестокость не одно и то же. Знаю, что в вашем ведомстве, мессир, идет борьба против злоупотреблений, ну… против превышения власти, бесчинств, бессмысленной бойни, крови… Смутившись, Маргарита опустила глаза.
Воланд с сожалением покачал головой:
— Злоупотребления неизбежны. Возмездие часто оборачивается жестокостью, а справедливый гнев превращается в тупую ярость. Трудно удержать равновесие.
— Но позвольте заметить, у них там, — вмешался Коровьев, закатив глаза к потолку, — у них там, в ихнем хваленом Свете, тоже нередко берут через край… Распевают на все лады: святость, святость! Великомученничество, воздержание, лишения… Брр… вот уж мерзость! Противно даже вообразить… Непонятно и противоречиво: раз уж ты даровал жизнь и наделил человека инстинктами… Ну, вы знаете, о чем я говорю. — Он стал загибать пальцы с грязными ногтями. — Инстинкт выживания, размножения, то есть еды, питья, житья-бытья… Наделил, значит, всем этим сомнительным добром с превеликой щедростью и объявляет: грех! Тяжкий грех! Размножаться со смаком, вкусно питаться, обогревать свой задик пуховичками всякими в виде, так сказать, материальных благ — скверно! И как же, скажите на милость, обходиться в такой кошмарной ситуации живым людям? Может, пошлем ноту протеста, мессир? По поводу воздержания и хваленого ихнего Приюта. Они подпишут! — Растянув рот в любезной улыбке, Коровьев кивнул на притихших влюбленных.
— ТАМ, как известно, не приемлют возмездия. Подставляют вторую щеку, врачуют скверны добром… И что же получается, извольте видеть? — сверкнув бельмом, мрачно проворчал Азазелло: — Насвинячат, а нам разгребать. В результате совершенно запустили ситуацию. Ведь это же парадокс! Надо стать ведьмой, чтобы свершить святое, извините за выражение, возмездие, и справедливо наказать врагов!
— Верно, — молвила Маргарита выпрямившись и вздернув подбородок. — Я наслаждалась расправой с литераторами, травившими Мастера. И не жалею об этом.
— Вот, милая! — прорычал Азазелло, ощерив желтый клык. — А не вмешайся мы — сидели бы, подставляя другую щеку. По уши в… неприятностях, со всеми своими добродетелями.
— Именно! — подхватил Коровьев. — Вообразите хотя бы на минуту: никакого дьявола нет, как утверждал покойный Берлиоз. Никто не являлся майским вечером на Патриаршие пруды. МОССОЛИТ процветает. Затравленный мастер в дурдоме, да не в таком уж ладненьком, как мерещилось ему сквозь пелену бреда. А в натуральном — с двадцатью коечками в палате и милейшими сотоварищами по страданию. Естественно, он буйствует, прогрессирует в своем слабоумии, глядишь — и ручки на себя наложил! Что ж случается в результате сего с вами, Маргарита Николаевна? Вы туда же, уверяю, дражайшая. Таблеточек из пузырька наглотались — и в ящик, мужа — в лагеря отправляют за неполадки на стройке. А уж жертв, жертв!.. — Он скорбно закачал головой, сжав виски с сутенерскими баками неопрятными руками.
— Жертв и так оказалось не мало, — нахмурилась Маргарита, увидевшая прошлое по-другому. Не так, как виделось из вечного Приюта — сквозь розовую пелену предзакатных лучей, а в упор — с побежавшими по коже мурашками. — Мы пережили страшные дни.
Воланд обратил узкое лицо к Мастеру. На нем светились презрением зеленые тигриные глаза, с вертикальными штрихами зрачков.
— Что скажите на это, герой? Догадываетесь, каковы причины упомянутых Маргаритой Николаевной бед? — Ваша гордыня, тщеславие, честолюбие… Трусость, в конце концов! Да, да, милейший добрый человек — трусость! А уж прелюбодеяний за вами числится — и напоминать не стоит… С Маргаритой Николаевной вы проживали, как сами понимаете, в смертном грехе.
Послышались горестные всхлипы — Бегемот и Коровьев пустили слезу.
— Нет, — скрипнул зубами Мастер. — Не верю. Наша любовь была ниспослана свыше.
— Разумеется, вам несказанно повезло тогда, в весеннем Московском переулке. Полагаю, это ОН вложил в руки Маргариты Николаевны желтые цветы и подтолкнул вас друг к другу, чтобы роман о Иешуа смог состояться. Но просчитался… Ах, как же ОН обидно просчитался! Свой великий роман, свой пропуск в Свет, Мастер предал. Струсил, сжег дело своей совести, жизни. Вдобавок едва не сошел с ума от униженной гордыни и уязвленного тщеславия… А ваша любовь? Ваша великая, тайная, воровская любовь? Нежнейшая преданная возлюбленная, обманывая состоятельного мужа, бегала в подвал к нищему изгою. Он же, ее герой, взвалил на плечи дорогой ему женщины все свои тяготы, обиды, страхи и при этом вообразил себя мучеником!
Мастер поник, в сорвавшемся голосе обозначилась хрипотца:
— Мне надо было, непременно надо, чтобы роман понравился людям! Чтобы он не лежал в столе, в подвале, а явился публике. Чтобы о нем говорили на каждом углу, меня узнавали в лицо, а товарищи, мнение которых я уважаю, трепетно жали руку…
— Благодарствуем за откровенность! — обрадовался Коровьев. — Все слышали? Вот она, хваленая бескорыстность интеллигенции! — Придав лицу неправдоподобную искренность, а голосу ехидную мягкость, он обратился к Мастеру: — Вы, славный сочинитель, полагали, что вдумчивый советский читатель захиреет без ваших откровений, а литературный процесс иссякнет? Не стесняйтесь, голуба, это вполне нормально: творец стремится к пониманию и признанию широкой общественности. А получив признание, становится членом МОССОЛИТА, ест порционного судачка, в Грибоедове. И дом в Перелыгино берет! Непременно берет!
Голос Мастера прозвучал глухо:
— Теперь я знаю, как следовало поступать, что бы получить право на Свет… — он шумно вздохнул и продолжил с напором человека, открывшего истину и готового сражаться за нее до конца. — Каждый должен научиться справляться со злом сам. Научиться побеждать трусость, отчаяние, зависть… На этот счет ему даны твердые указания. — Мастер вскинул голову и отчетливо выговорил заледеневшими губами: — Заповеди.
Воланд встал, скучающим взором обежал комнату.
— И вот с этими своими открытиями вы рветесь все начать заново… Я понял правильно — вы просите о Возвращении!?
— Мы должны пройти через страдания, чтобы снова возжелать покоя. Мы должны расстаться, чтобы снова найти друг друга. — В глазах Маргариты блеснули слезы. — Мессир, самая великая ценность, которой владеем мы, наша любовь. Нескончаемое благоденствие Приюта убивает ее! Любовь не знает покоя. Она может стать настоящей, верной и вечной, лишь побеждая смерть…
— Это, видимо, последнее слово… Ну что ж — будь по-вашему! «Любовь, побеждающая смерть!» — экое поэтическое откровение. Да как свежо! — Воланд захохотал и страшен был его смех.
Он стал вдвое выше, прозрачнее, сквозь зыбкий силуэт гиганта бледно светилось окно с застрявшей на полпути лиловой тучей. Свита, сбросив шутовские маски, стояла рядом в напряжении завершивших переговоры секундантов. Электрические разряды потрескивали в воздухе. Туча медленно двинулась к Дому.
— Будь по-вашему… -тихо повторил Воланд с иной, раздумчивой интонацией и взглянул искоса, словно прицениваясь. — Полагаю, есть повод развлечься. Тяжко быть всеведущим, колеся по кочкам времени и пространства. Заезженные дорожки, знаете ли… Ведь вы от этого бежите. Бежите в неведомое… Хотя подозреваете, подозреваете ведь, что возвращение в Приют может не состояться. МОЖЕТ НЕ СОСТОЯТЬСЯ. И тогда вас растворит в себе Тьма. Вечная Тьма! Не холодит вашу кровь дыхание бездны? Не захватывает дух петля опасности и неведения? — Сумрачный великан пригвоздил взглядом прижавшихся друг к другу людей. Они молчали. И тогда громом раскатился кличь:
— Сыграем же, господа!
И взметнулся, закружив вихрь, черный плащ, и расступились стены, открывая безбрежный мрак. Вихрь подхватил влюбленных, швырнул в бездну. Крошечные песчинки, они неслись в неизвестность, не разжимая объятий. Свита Воланда парила во тьме, то приближаясь, то удаляясь в кружении могучего смерча.
Маргарита охнула и крепко зажмурилась: они оказались на краю гигантской, засасывающей воронки. Заворачиваясь винтом, по-волчьи завывая, проваливалась в пустоту тьма.
— Это вход в Бездну. Туда вам пока рановато. Не стоит торопиться… Жребий, Азазелло! Они должны тянуть жребий! — Воланд поднял руку, сверкнув черными алмазами на раструбе перчатки, и взоры влюбленных обратились вверх.
Скрылась во мраке страшная воронка. Нечто огромное, переливаясь сапфировым светом, приближалось, росло, и вот возник перед лиловым рыцарем вращающийся барабан. Он был прозрачен, гулок и наполнен сверкающей звездной пылью.
— Это жизни. Те, что еще не являлись на свете, и те, что никогда не появятся. Кто первый рискнет сыграть?
Мастер приблизился к барабану, опустил руку в прорезь. Его пальцы растопырились, погрузившись в мириады искр, и сомкнулись.
— Ваша очередь, леди… — учтиво предупредил паж, беря из рук мастера выуженную искру и передав ее Воланду.
Марго подошла к барабану, щурясь от света. Рука, погрузившись в зародыши бытия, ухватила нечто живое, пульсирующее.
— Ловко вы действовали, — приняв добытого светлячка, паж передал его Воланду. Тот помял в ладонях добычу. Искры оказались скрученными листочками тончайшей бумаги, на которой проступали мерцающие знаки.
— Поздравляю. Вы попали в девятку!
— Как?! — вспыхнула радостью Маргарита. — Вы узнали нашу судьбу?
— Вам выпала жизнь. Она будет. И это единственное, что я пока знаю. Остальное ведомо лишь ЕМУ. Путь тех, кто избрал возвращение, скрыт туманом непредсказуемости. Нынче на Земле 1950-й. С этого мгновения там, неведомо когда и неведомо у кого родятся дети. Славные такие мальчик и девочка. Может, сейчас, а может — пройдет вечность. Далеко не факт, что вы вообще встретитесь. Вы можете пройти мимо, не узнав друг друга. Вы можете ошибиться, поддаться искушению и соскользнуть во тьму. Всякое случается с обычным смертным.
— Все начнется заново! — воскликнул Мастер, уже трепеща от одержанной победы. — Мы непременно найдем друг друга. Нашим проводником станет любовь.
— Искренне озабочен тем, чтобы этот «прибор» не сыграл с вами злую шутку. Впрочем, надежность избранной тактики вам предстоит оценить самим. Сделка состоялась, господа!
Духа тьмы поглотил сгустившийся мрак, пронизывающий и мертвящий. Лишь глаза светились из бездны, а голос, переливаясь эхом, звучал со всех сторон:
— Игра началась. Запомните же: играете не вы — а вами. Я и ОН!!!
«…Я и он… Я и он… » — повторяли, перекликаясь, холодные, далекие голоса.
— Я и ОН! — хохот Воланда был похож на обвал в горах, грохот камней и стоны раздавленных ими жертв. Или это свирепо взвыл ветер?
В уши Маргариты ударил свист, сердце подпрыгнуло и сделало глухой толчок- наверно, так замирает душа у альпиниста, сорвавшегося в пропасть. Когда звон утих и темнота рассеялась, она разглядела, что стоит у дверей дома, завитого диким виноградом, а рядом, словно путник с посохом — Мастер.
— Прощайтесь! — разнеслось с высоты.
Избегая смотреть друг на друга, они обошли дом. Холсты Маргариты, рукописи и реторты Мастера, навсегда опустевшая кровать в спальне. Покинутое вечное пристанище. Вечный Покой, вечная красота, вечное тепло…
Шквал накатил тотчас же, срывая цветы и листья, унося их по песчаной дорожке к горбатому мостику. Тучу пронзили огненные стрелы и рвануло, загрохотало со всех сторон. Старый слуга кинулся закрывать окна, ловя взвившиеся шторы, и замер, упустив вырвавшуюся раму — звеня, посыпались на мраморный пол разбитые стекла. Но старик не заметил случившегося — не отрывая слезящихся глаз он смотрел на хозяев. Вместо того, чтобы присесть в обнимку у запылавшего как обычно в грозу камина, они уходили! Распахнули дверь, остановились на пороге. Протянули друг другу руки, но их пальцы не соприкоснулись, словно встретив стекло.
— Ты уверен, Мастер? — Маргарита рванулась к нему, как с подножки уходящего поезда, прильнула к незримой стене. — Уверен!?
— Уверен, — он распластал ладони поверх ее, прижатых к прозрачной преграде и озарился радостью: — Я слышу, как бьется твое сердце! Мы живы! Живы, Марго!
— Мы не можем потеряться… Нет! — кричала она беззвучно. — Правда!? Ведь правда?
Он заглянул в глубину ее зрачков и проговорил веско, чеканя клятвой каждое слово:
— Я найду тебя. Жди.
Порыв ветра разметал их волосы, парусом вздымая молочный шелк одежд, унося слова. Незримая сила тянула расставшихся в стороны. Ослепив, трижды сверкнула молния. Взорвался и раскатился стоголосый гром. Дождь хлынул стеной, скрыв сад, елки, кусты сирени, ирисы — все то, что должно было принадлежать им вечно.
— Помни! Помни обо мне, любимый! — кричала Маргарита сквозь бушующий водопад и чувствовала, что поднимается вверх, оторвав босые ноги от каменной ступени.
— Маргарита! Марго… — неслось ей вслед. Мастера уже нигде не было видно.
Зажмурившись в сплошном потоке ледяной воды, Маргарита летела все выше и выше, словно ныряльщик, поднимающийся из пучины. А когда открыла глаза, набрав воздуха в разрывающиеся легкие, туча была внизу — круглая, серебряная, нестрашная. Она таяла, подобно льдинке, и вскоре исчезла совсем, открыв островок. В его центре, в окружении садов и полян блестела красная черепица дома. За полянами поднимался частокол темных елей, а за ними — во все стороны простиралась бескрайняя ширь океана.
— Прощай, ласковый мираж Вечного приюта… Прощай, бессмертие!
Я приду! Я обязательно приду!
Ты только позови, Мастер…


Вы прочитали

Возвращение мастера и Маргариты — ПРОЛОГ

перейдите к следующей главе:


Хотите знать о новинках, размещенных на сайте Наш Булгаков? Подпишитесь на RSS-ленту и будьте в курсе обновлений!

Поддержите проект! Добавьте кнопку или ссылку c вашего сайта. Общаетесь на форуме? Добавьте ссылку или кнопку в подпись. Материал на этой странице. Заранее благодарим за поддержку!

 

Огромный выбор виски Чивас Ригал у нас на сайте: http://alcoport.ru/whisky/chivas-regal/.

Ормко. С доставкой по РФ лингвальные брекеты наша стоимость вас приятно удивит. Звоните.

0
0

Добавить закладку на страницу "Возвращение мастера и Маргариты — ПРОЛОГ"

Оставить комментарий

Не пишите ссылки в комментарии, иначе он попадет под действие спам-фильтра и его никто и никогда не увидит...
Попытка спама в комментариях ведет к бану по IP-адресу!